Рубрики
О людях

​​Внутренний калейдоскоп Вика кружилась…

​​Внутренний калейдоскоп

Вика кружилась и летела. Ей было 6, руки распахнуты. Комната мутно смеялась, в голове щекотно жужжала мысль «я лечу» — до досадной дурноты.

Как-то вечером — холодный кухонный подоконник, обжигающая красная в горошек чашка — Вика подпирала сдобную щеку податливой, как подтаявшее масло, ладошкой и размышляла:
«Если нравится чувство, как будто летишь, значит, получается! Если ещё немного потренироваться, я обязательно полечу по-настоящему. Буду кружить и хлопать под потолком, как бабушкин попугайчик». Вика представила изумленные, как в цирке, лица родителей и в груди разлилась жаркая гордость.

Вика начала тренировки. Прыгала с кресла, со спинки дивана или с сурового парадного стола в гостиной. Махала руками и всем своим пушистым существом плюхалась на жгучий ковёр. Поражения принимала стойко.

Вспорхнуть наконец к хрустальной люстре Вика пыталась до самой школы. В первом классе Вику подсунули безразличной, тусклой и почти прозрачной Анне Германовне, учительнице музыки. Сходство Анны Германовны с той самой люстрой было поразительным и начисто отбило у Вики интерес и к музыкальным занятиям, и к полётам.

Эта глупая история тем не менее оставила абсолютную уверенность: если Вике что-то нравится, у неё это обязательно получится. Даже уже получается, нужно просто поднажать.

В 14 лет ей, кажется, даже снился запах театрального закулисья — пудры и пыли. Во всяком случае, именно так пахло в театральной студии. Вика занималась там до самого выпускного класса: любила, плакала, умирала, хохотала, воскресала. Но потом заметила, что романтические пудра и пыль куда-то исчезли, а во всём этом театре запахло так же, как внутри клоунского носа.

Она поступила в медицинский и совсем не представляла, что когда-то сможет кого-то вылечить. Хоть от чего-нибудь. Мама говорила: «Получи нормальную профессию, и дальше хоть дворником иди, хоть трансвеститом». Вика не понимала, считает мама трансвестизм профессией или уборку улиц — особенностью гендерного поведения, но спрашивать об этом не хотелось. Вика тянула медицинскую лямку, куталась в бабушкину шаль от всей этой средневековой жути.
«Пойду в офтальмологи, хоть не убью никого», — успокаивала она себя, уютно прихлёбывая молоко из красной в горошек кружки.

В 21 год Вика влюбилась — пышно, густо, по-звериному. Объектом страсти стал однокурсник Митя. Митя лёгких путей не жаловал, шёл в патологоанатомы, напитаться жизнью и опытом, чтобы потом скинуть Булгакова с Чеховым с их щербатых пьедесталов. Метил Митя в большие писатели, к цели продвигался буквально по трупам.

Внутренний калейдоскоп ликовал — в Мите сошлось всё, что нравилось Вике. Он вкусно рассказывал про бабушкины пирожочки на один укус (вообще имел удивительный аппетит для человека его рода занятий), он обволакивал низким голосом, пах глажкой и мускусом (как, наверное, ондатра), каждым разговором переворачивал какое-нибудь из Викиных представлений. Было головокружительно, мир мутно смеялся, мелькая глупыми пятнами.

Неизбежная дурнота надавила на Вику буквально — когда Митя душил её в сыром подъезде. Вика весело, но неосторожно спорила о чём-то пустом. Митя сделал акробатические выводы и рассвирепел.

Вика остро почувствовала – внутри её жизни стало пахнуть как внутри клоунского носа. И в глазах закружились хрустальные люстры.
С Митей, а заодно и с медициной, Вика разошлась без шекспировских страстей. И навсегда возненавидела цирк.
Иллюстрация: C. Eady